Мы, офисный планктон, одинаково сильно боимся и властей и преступников. Боимся за то, что нас однажды выдернут из нашего уютного мира и заставят отстаивать свое право. Не столь важно, право на жизнь и кошелек или право на действие и свободу.

Поэтому-то мы очень сильно гордимся, когда как-либо проявляем свой гражданский долг. Например, побыв понятым при обыске наркоторговца или дав свидетельские показания по факту ДТП. Мы так гордимся этим, что тихо-тихо несколько дней рассказываем каждому знакомому, о том какие мы молодцы и как мы всегда готовы честно проявить свой долг.

Не столь важно, что мы не уверены, а не подброшены ли наркотики студенту и правильно ли мы поняли причины, повлекшие реакцию водителя, признаного по нашим показаниям виновным. И даже не столь важно, что, когда речь заходит о настоящем гражданском долге, вроде службы в армии или уплаты налогов, мы сразу придумываем миллион причин, объясняющих, что мы-то как раз никому ничего не должны. Это нас должны защищать, учить и лечить только за то, что мы живем в этой стране.

Важно иное: этот пресловутый гражданский долг в виде помощи в наказании виновного, вовсе не долг. Это наше право на собственную безопасность, путем установления некой общепринятой справедливости.

Столь презираемое отдельными туповатыми юмористами воспитание соседних с нами народов, то самое воспитание, которое обязывает человека сообщить в органы правопорядка о соседе, севшем за руль в состоянии опьянения или о превышении его собственным братом ограничения скорости на шоссе. Это воспитание есть право на существование в удобном обществе, где общепринятые права человека священны для всех. Где вашего ребенка во дворе не собьет пьяный сосед, где вашего брата завтра не придется хоронить в закрытом гробу, гадая, как же так получилось. Где человек средь бела дня не можете быть избит и ограблен на людной площади возле супермаркета, а разбойников при этом, как бы никто не видел.

Правовое общество формирует не палка, а пряник. Не обязанность а право. Любое принуждение рождает лишь противодействие.

Формула «ты должен помочь правосудию, иначе...» не работает, человек всегда будет надеяться, что лично его жизни это «иначе»' не коснется. Зато, действительно, может коснуться месть осужденного соседа, ведь человек, судя мир по себе, своим понятиям и восприятию, не верит, что в этой ситуации ему кто-либо поможет.

Успешно же работает только формула «я не могу не помочь правосудию». В этом случае у человека есть уверенность, что мести за правосудие не будет, а если будет, то осужданный сосед обязательно понесет новое наказание за нее.

Дело в том, что каждый народ вцелом и каждый человек в отдельности сам выбирает, по каким правилам и понятиям жить. Можно четко сформулировать свод правил, оговорить адекватно суровые последствия при их нарушении и жить согласно этому. А можно свод правил сделать максимально запутанным, последствия их нарушения неадекватно суровыми, но при этом саму необязательность наступления этих последствий (или возможность наступления неких последствий без самого нарушения) сделать национальной идеей. И жить согласно этой рулетке жизни.

По большому счету, не столь важно, каковы именно последствия и насколько они суровы в абсолютном значении. Разница лишь в том, адекватны ли они понятиям справедливости, принятым в обществе и четко этим обществом зафиксированным.
И одинаковы ли они для всех, в пределах четко оговоренных обществом разграничений. Казнь неграмотного простолюдина за кражу курицы может сосуществовать со штрафом в 10 золотых за убийство простолюдина дворянином.

В обоих случаях общество считает, что наказание адекватно содеянному. И о обоих случаях наказание последовало за нарушением оговоренных обществом правил. Если же вместо этого дворянина казнят, а преступление простолюдина скрывается путем лжесвитетельствования, то это тоже есть вариант принятия обществом рулетки жизни.